Виталий Манский: Жизнь — это форма болезни

Віталій Манський
Встретившись с Виталием Манским во время Одесского кинофестиваля, я планировал узнать его экспертное мнение о современном украинском кино и расспросить о новом фильме, который он только что закончил снимать в Северной Корее. Но, как это часто бывает с творческими людьми, разговор пошел сам собой в неожиданном направлении. Манский рассказал о том, чем сейчас «дышит» современная документалистика, как живется вольнодумному режиссеру в России, как сосуществовать двум в прошлом братским народам, если их заковать наручниками, а также о том, как на экранную жизнь влияет реальный секс и реальная смерть.
Слава Украине!
Я должен ответить «Героя слава», или это название вашего издания?
Это образ жизни
Ага… Ну, конечно, Героям Слава. Но знаете, если бы был журнал с таким названием — было бы неплохо…
Наверное, да…
Я родился во Львове. Помню, что там была газета «Вільна Україна». И мы шутили: «Как это советская власть допускает газету с таким названием?»
Наверное, это выглядело не менее экзотично, чем свободная пресса во время несвободы слова эпохи Януковича. Именно во время Майдана украинцы хорошо поняли, насколько важно общественное телевидение с он-лайн трансляциями из самой гущи событий, без комментариев и вмешательств самого журналиста. Скажите, как этот жанр телевидения повлиял на документалистику?
В принципе, это связано не столько с политической, сколько с технологической революцией в кинематографе. И каждый раз, когда технологии предоставляли документалистике новые способы избавиться от самого себя — возникали новые направления документального кино. Это и «синема-варьете», и «реальное кино»… Сегодня же гиперцифровые технологии дают возможность он-лайн трансляций с места событий с помощью, условно говоря, мобильного телефона. И это провоцирует создание нового вида аудиовизуального искусства, которое откроет новые возможности в документальном кино.
Вообще-то термин «документальное кино» в последние годы остается не до конца точным и полным для понимания предмета разговора. Я, скорее всего, останусь в роли некоего консерватора и сторонника старых традиций. Однако я уверен, что застану появление нового стиля документалистики. В самом начале популяризации цифровых технологий Ларс фон Триер выступил с манифестом «Догма» (1995 год — А.Ф.), в котором он требовал от документалистов непрерывности съемки, отказа от наложения музыки и озвучивания, использование осветительных приборов и тому подобное.
Я тоже в начале 2000-х годов выступал с манифестом «реального кино»… То есть эти идеи носились в воздухе. Ведь когда ты получаешь настолько мощный инструмент, который предоставляет цифровая технология — ты закономерно задумываешься над тем, как его использовать.
Сейчас набирает все больший вес общественное телевидение…
Ну, это у вас, украинцев, общественное телевидение становится весомым, а в России — нет. У нас появилось одно общественное телевидение. Но лучше бы оно не появлялось… (улыбаясь — А.Ф.)
Вы говорили, что сегодняшнее российское телевидение противоречит самой природе документального кино. Документальные фильмы не показываются на телевидении России. Скажите, откроется ли пространство общественного телевидения для высококачественного документального кино?
На кинофестивале «Артдокфест» мы показываем лучшие документальные фильмы, снятые на русском языке. Ежегодно в нашей программе, по меньшей мере, половина лент — с дальнего зарубежья. И эти картины обычно показываются по телевидению не только в своих странах, но и в Европе. Хотя они для своих стран несколько чужеродны — в них звучит другой язык.
Героями этих фильмов могут быть просто одиночки, которые говорят на русском языке, находясь в социуме, где русский вообще не услышишь. И все равно эти картины крутят по телевидению в Европе, а в самой России они не показываются. Чтобы понять почему — стоит просто включить любой российский телеканал в любое время. И все вопросы исчезнут.
Сейчас вы работаете над фильмом, в котором будет рассказываться о жителях Украины. Что это будет за картина?
Так как я снимаю документальное кино, которое связано с реальными людьми, я бы не хотел пока подробно рассказывать об этой картине. Ведь это может навредить, и стать препятствием в продвижении в определенных ситуациях и общении со своими потенциальными героями. Единственное, что могу сказать — когда началась война между Россией и Украиной, для меня было очень важно начать снимать этот фильм. Ведь я чувствую свою персональную и ответственность, и вину за то, что происходит.
Я гражданин России, и я патриот своей страны. Но родился я во Львове и именно этот город сделал меня таким, какой я есть сегодня. Очень важной задачей для меня является поиск взаимопонимания между людьми, живущими в разных уголках Украины, а также с теми, кто живет в России.
Российская Федерация в лице министерства культуры жестким образом заявила, что не будет поддерживать проект, который снимается на территории враждебной Украины. Этим самым она надругалась над мнением экспертов, которые этот проект поддержали. И не прислушалась ни к общественному мнению, ни в официальных писем или позиции профессионального сообщества. Это абсолютный диагноз такой гуманитарной катастрофы в моей отчизне, что здесь просто оторопь берет.
Если бы во время работы над фильмом «Труба» вам кто-нибудь сказал, что в начале 2014 года Россия начнет войну против Украины и ось взаимоотношений между народами, которую вы обозначили в этом фильме, начнет ломаться — вы бы в это поверили?
Да. Правда, в 2012 году я не мог бы спрогнозировать, что конфликт начнется именно в 2014 году. Однако я понимал, что в ближайшие годы это непременно произойдет. Ведь неестественные вещи обречены на крах.
Если, например, взять двух антагонистов и сковать их наручниками. То совершенно ясно, что в ближайшее время эти два человека или убьют друг друга, или между ними установится взаимопонимание, и они начнут жить в связке. По-другому быть не может. Поэтому я хорошо понимал, что произойдет либо одно, либо другое. Собственно, именно это сейчас и происходит: кто-то пытается друг друга убить, а кто-то — понять. И здесь очень важно, какой из этих векторов окажется мощнее.
Мораль и документалистика… Наверное, часто возникает желание отбросить камеру и вмешаться в ситуацию, помочь своему персонажу, а не оставаться пассивным свидетелем. Возможно, в тот момент, когда такое желание возникает — собственно и начинается настоящее документальное кино?
Я искренне уверен, что помогаю человеку, когда не откладываю камеру всторону. И это многократно подтверждалось на практике. Я считаю, что хирург, который вынужден делать экстренную операцию, в этот момент хотел бы взять пациента за руку и просто смотреть ему в глаза и гладить по голове. Однако этим он пациента не вылечит. Краткое утешение, которое получит в этот момент больной человек, не победит болезнь.
Собственно жизнь — это форма болезни. И я воспринимаю себя, как хирурга, который вмешивается в нее. И здесь крайне важно, чтобы рука не дрогнула.
У вас есть табу? Целый ряд документалистов не снимает реальный секс и реальную смерть.
Такого рода табу у меня нет. Если я стану свидетелем таких событий в рамках работы над фильмом — не думаю, что это заставит меня выключить камеру. Вообще-то, в манифесте «реального кино» есть пункт, что во время съемок фильма не должно быть никаких ограничений, кроме ограничений, описанных в уголовном кодексе. При этом все принятия решений должны быть перенесены в монтажный период. Ведь ты снимаешь документальную картину, а это значит, что ты не знаешь конец истории. Ты на самом деле, не знаешь положительным или отрицательным является твой герой. Всё – в процессе. И только когда ты сможешь сказать себе, что этот процесс завершен — можно будет принимать какие-то решения и подводить итоги.
Я был автором фильма «Дикий, дикий пляж», в котором был реальный секс. Однако я не снимал именно тот эпизод — его снял режиссер Росторгуев. И этот половой акт сделал еще более понятным отношение зрителя к героям ленты.
Вы просматриваете колоссальное количество фильмов. Какие ленты оказали на вас большое влияние?
Каждый раз, когда я приезжаю на какой бы то ни было кинофестиваль — надеюсь увидеть фильм, который бы перевернул мое сознание. Еще до того, как я осознал, что моя жизнь будет связана с кинематографом, я помню, что на меня очень сильное впечатление произвел «Человек с киноаппаратом» Дзиги Вертова. Эту ленту я впервые увидел в 1973 году, в контексте всей этой организованной советской документалистики. И тут такой импрессионистический, свободный, фонтанирующий фильм!
Когда я уже был студентом ВГИКа, то помню, что мой взгляд на кино очень изменился после просмотра лент Годфри Реджио «Койяанискацы» (1983) и Герца Франка «На десять минут старше» (1978).
Помню, как я впервые увидел «Андрея Рублева» Тарковского. После этого я в течение года посмотрел эту картину раз тридцать. Я просто чувствовал физическую необходимость находиться в контакте с этой лентой.
Каждый раз, когда я приезжаю на любой кинофестиваль, независимо от его масштаба — я очень надеюсь увидеть именно такое кино. Конечно, часто уже на первой минуте просмотра наступает разочарование. Однако это не лишает меня веры в то, что я увижу такой фильм.

 

Добавить комментарий